Духовный мир врача-художника – Ашот Егоян

— Удивительная вещь медицина, и трудно сказать, имеет она связь с искусством, или нет. Но если Булгаков, Шиллер, Конан Дойль, Чехов были врачами, значит, медицина действительно связана с искусством. И медицина, и искусство – это профессии, которые требуют самопожертвования. По мне, с точки зрения профессионализма, надо быть или врачом, или человеком искусства.   

— Медицина лечит тело человека, а искусство – душу. Не так ли?

— И всё же я не предрасположен считать себя искусствоведом. Абсолютно. Искусство предъявляет высокую планку. Я профессиональный врач, «с головы до ног». Как и все люди, так и я имею природную тягу рисовать, писать, и не желание представить это публике является причиной. Рисую для себя, но поскольку картины висят в моём рабочем кабинете, многие их видят и оценивают. Как человек, уважающий самого себя, я ценю профессионализм, к которому надо относиться со всей серьёзностью, поэтому я строг по отношению к себе, крайне строг. Вот почему ещё раз подчёркиваю, что я по специальности – врач.

— По-вашему, в чём суть искусства?

— Я всегда думал об этом. Станислав Лем (кстати, тоже врач), в своём романе «Магелланово облако» (очень люблю фантастику, так как с её помощью можно свободнее выразить жизненные явления), действие которой происходит в XXXII веке, описывает концерт, где звучит 9-ая симфония Бетховена. Веду к тому, что эмоции нельзя передать поколениям с наукой, они передаются с помощью искусства. Когда я смотрю на картину Рембрандта «Ночной дозор», мне становится доступной Голландия XVII века. Наверное, искусство служит именно для этого: переживания, которые имели эти великие люди, они передали нам с помощью красок, музыки, слова, а мы, воспринимая их творчество, понимаем, что нет никакой разницы между чувствами в античное время и сейчас. Искусство Древнего Египта, которое известно широкой публике благодаря гробнице Тутанхамона, становится более понимаемым благодаря стихам, написанным не этой же гробнице. Для меня это самое гениальное произведение в мире, две строки на гробнице: «Ты пришёл, и я радуюсь». Жизнь без искусства неполноценна…

Жизнь без искусства – не жизнь. Жизнь без искусства – для приматов, но не для homo sapiens. Я даже думаю, что приматы тоже по-своему воспринимают искусство, и они видят красоту.   

— И всё же, может живопись – Ваше призвание?

— А кто может сказать, в чём его призвание? Не верю, что человек, всю жизнь занятый одним делом, сможет утверждать, что начни он жизнь заново, провёл бы её так же. Откуда мне знать, в чём моё призвание? Скажу больше, иногда мне кажется, не будь я врачом, был бы священником. Даже одежда у нас одинакова, только у них чёрная, у меня – белая. Возможно, избери я когда-то не медицину, а искусство, стал бы профессиональным художником. Возможно. Но я не имел пройденную «школу» профессионального художника и, можно сказать, как случайно я сегодня стал художником, так же случайно я в детстве не получил систематического, а точнее, никакого, художественного образования. Мой художественный талант наследственный.

— Какие темы в живописи Вам более близки?

— Пейзажи. Природа для меня – нечто особенное. Не люблю аллегорическое художество, где что-то обозначает одно, а это – другое. Впечатления, полученные непосредственно от природы, передаёшь на холсте особым, очень эмоциональным способом, и это приятно. Зная суть человека, иногда рисую портреты. Уинстон Черчилль был прекрасным пейзажистом. Когда его спросили: «Почему Вы рисуете природу?», он ответил: «Рисуешь человека, и он недоволен, что портрет не похож, но ещё не встречал ни одного дерева, нарисованного мной, которое подошло бы и пожаловалось, что непохоже».

— Какое состояние души более всего вдохновляет Вас к творчеству?

— Трудно сказать. Одно только закономерно – сделанное под непосредственным впечатлением неудачно, хотя бывают и исключения. Не могу писать или рисовать при чрезмерной эмоциональной нагрузке. Творю, когда переполнен эмоциями изнутри, но какое-то впечатление мешает. В такие дни я забываю о времени, из которого выпадаю и вхожу в новое, неизмеримое временное пространство.

— Можете расстаться со своими картинами?

— Никогда. Все мои картины – мои дети. Дарил только одну картину, на которой изображена церковь. Наверное, эта картина была создана для того, кому была подарена.

— В каких цветах Вы воспринимаете мир?

— Каждый художник имеет свою палитру. Я не могу рисовать красным. Мои цвета – это оттенки охры, мягкие, приглушённые, лежащие между холодом и теплом, от жёлто-оранжевого до светло-коричневого, смесь золотого и жёлтого. Представляете, что получается? После завершения иногда хочу затемнить цвет – получается очень кричащим. Создание контраста – дело гениального художника.

Огюст Роден сказал: «Искусство – прекрасный урок искренности. Великие художники всегда изображают то, что думают, не боясь разрушить существующие нормы».

Прекрасно, не правда ли? Никто не имеет непосредственности ребёнка. У детей такое чувство цвета, такая фантазия, которую, правда, потом немногие сохраняют. Ограничиваясь рамками, теряют это чувство, потому что им продиктовали, как рисовать.

— Медицина оказала влияние на Ваше творчество?

— Оказала влияние постольку, поскольку медицина дала мне возможность общения с несметным количеством людей. Перед врачом человек – как перед исповедником. Это позволяет мне ближе познакомиться с человеческой психологией. Медицина – не романтическая специальность, а тяжёлая, чёрная, трудная физически и психологически работа, если, конечно, подходить к этому серьёзно. Медицина не рождает романтику, наоборот, вне медицины ты ищешь прибежище, тихую гавань. Для меня такая гавань – художество. Для меня медицина – не вдохновение, но её источник. А искусство – это непотерянное чувство способности удивляться.

Вопросы, ответы, комментарии